Лена, студэнтка. Зараз вучыцца ў Польшчы
Когда я уезжала из Беларуси, я была в очень странном состоянии: я вообще никак не прочувствовала, что уезжаю, не испытывала никаких эмоций. Не знаю, повлиял ли на меня отъезд, потому что я до сих пор не знаю, как я его прожила. Думаю, всё равно повлиял: это другая страна, тебя выкидывает в неизвестность, и ты должен пытаться выплыть один, не умея плавать.
А когда уезжала уже из Киева — как будто прожила потерю дома. Меня как будто второй раз вырвали из чего-то привычного, стабильного, и я плакала несколько дней. Мне очень тяжело дался этот повторный переезд в новую страну, и у меня начала конкретно ехать голова.
Думаю, повлияло еще и то, что первые четыре месяца в Польше мы жили под Краковом: вокруг были горы, но кроме домов и нескольких ларьков рядом не было ничего. А я такой человек, которому нужно чувствовать, что вокруг есть социум — чтобы можно было выйти погулять и увидеть людей, с кем-то познакомиться.
И у меня начались проблемы. Я стала чувствовать себя очень, очень подавленно. Я не понимала, что происходит, и воспринимала реальность очень замыленно, словно всё ненастоящее. К осени 2021 года моё ментальное здоровье ухудшилось окончательно: я просто лежала трупом, не могла сделать банальных вещей. Почистить зубы, помыть голову — это было очень тяжело. Начались панические атаки. Я поняла, что всё стало совсем плохо и нужно искать психотерапевта.
В тот момент мы не могли снять квартиру долгосрочно: нас приняли на курсы Калиновского, но еще не сказали, в какой город. Поэтому у нас был единственный вариант — шататься по знакомым. По неделе, по пару дней мы жили просто с рюкзаками — сначала в Кракове, потом в Варшаве. Эта неопределенность тоже давила, и моё состояние становилось ещё хуже. Мне выписали антидепрессанты.
На пару недель мне стало лучше, а в начале ноября 2021 года мы нашли квартиру в Варшаве. Но первый эффект от антидепрессантов прошёл, а может быть, они мне просто не подошли. Мне стало ещё хуже. Я записалась к новой психотерапевтке, потом меня направили к психиатру. В итоге мне диагностировали тревожное расстройство, пограничное расстройство личности и диссоциацию.
О диссоциации редко кто-то говорит: это дереализация и деперсонализация вместе. Деперсонализация — это когда ты не можешь идентифицировать себя, и у меня были моменты, когда я не узнавала себя в зеркале. А дереализация — это такое состояние, когда всё кажется туманным, ненастоящим, как будто какие-то декорации. Мне казалось, что вокруг меня всё картонное, как будто меня поместили в Sims и мной кто-то управляет. Я понимаю, что это трудно понять. Это пугающее состояние.
Мне прописали новые таблетки в начале 2022 года. Я помню, как мне стало становиться лучше и я писала своей психотерапевтке: «Походу люди настоящие!» С помощью таблеток и терапии я начала потихоньку из этого выкарабкиваться.
А потом началась война. А с ней у меня начались тики: я ложилась спать, а меня начинало просто трясти. Примерно так прошли первые месяцы войны. И я начала пить третьи таблетки.
К августу 2022 года мне начало становиться легче. Это было связано ещё и с тем, что я уехала из Варшавы в Познань, куда поступила в университет. В феврале 2023 года мне отменили антидепрессанты, месяца два назад — таблетки от тиков, нейролептики. Сейчас я закончила пить третьи таблетки и наконец чувствую, что я в ремиссии.
Мне очень помогает ощущение того, что у меня есть дом. Я знаю, что здесь я точно на три года. И могу покупать всякие домашние штуки — это меня очень сильно радует. Я купила плед на диван, подушечки. Я купила скалку — и подумала, как же здорово, что я больше не буду, как полтора года, раскатывать тесто бутылкой из-под вина. Любые мелочи, когда ты можешь обустроить место, где живёшь, приносят большую радость и успокаивают.
Недавно я наткнулась на такое мнение: мол, как вы можете говорить о том, что не хотите возвращаться в Беларусь? зачем вы тогда всё это делали? Меня это тогда разозлило. Очень многие люди, которые так говорят, я думаю, просто не понимают, что это такое — больше года пытаться найти хоть какую-то стабильность вне своего привычного места обитания, вне дома, вне Беларуси. Сколько это занимает сил и какое это счастье — наконец снова обрести эту стабильность. Не важно, в чём: в квартире, в работе, в людях. И потом снова потерять эту устойчивость.
Я, например, не была дома 2,5 года. Я уже не знаю, как сейчас там всё работает, у меня там нет ничего, кроме близких людей. И даже если сейчас произошло бы что-то, что могло гарантировать мне безопасное возвращение в Беларусь, я бы не вернулась туда жить. Второй раз терять стабильность и снова ехать в неизвестность — это надо иметь очень большое мужество. Не все хотят на него решаться, и я думаю, это нормально.
Каждый человек имеет право на спокойную, нормальную жизнь. И это не отменяет того, что ты любишь Беларусь, и хочешь, чтобы там наступила демократия и вышли все политзаключённые. Просто при этом ты имеешь право сделать так, как будет лучше тебе. Если очень долго не выбирать себя, можно слететь с катушек и остаться ни с чем.
Всем, кто проходит через вынужденный отъезд, я бы посоветовала обращать внимание на своё состояние и не отрицать, что вынужденная миграция — это очень сложное событие, которое может принести тяжелые последствия. Стараться не обесценивать свой опыт, не говорить «мне повезло». Очень многие просто не учитывают тот факт, что такой экстренный отъезд — это очень сложно. Не нужно искать оправданий вроде «Мне еще не так плохо, кому-то нужнее», чтобы обратиться за помощью. То есть нужно быть немножко эгоистами в хорошем смысле этого слова: ценить себя и заботиться о себе.
